Главная / главное / За что умирал Давыдов?

За что умирал Давыдов?

Ольга Афанасьевна, Иннокентий Егорович с трофейным аккордеоном и их сын Владимир

Ольга Афанасьевна, Иннокентий Егорович с трофейным аккордеоном и их сын Владимир

В Лесосибирске живет целая династия Давыдовых, у которых предками были Ольга Афанасьевна и Иннокентий Егорович. Они вырастили шестерых сыновей, и все люди, с которыми мне приходилось говорить об этой семье, отзывались о ней очень хорошо.

А однажды я ехала поездом из Лесосибирска  с жительницей из села Бельское Пировского района. Она рассказала удивительную, полную трагизма и невероятных событий историю про жизнь семьи Давыдовых. Рассказ попутчицы настолько меня поразил, что я решила непременно встреться с Ольгой и Иннокентием.

Их повзрослевшие «мальчики» уже давно жили и работали в Лесосибирске. Валерий, Александр, Владимир, Павел, Михаил, Сергей.

Ольги Афанасьевны и Иннокентия Егоровича давно нет в живых. Похоронены они в Бельском. Младший сын Сергей продолжает дело отца и ухаживает за могилами родителей. Но ведь у такой большой семьи, непременно, есть живые потомки ­­– внуки, правнуки, праправнуки старших Давыдовых. Помнят ли они жизненный подвиг их деда и прадеда?

Детство и юность Иннокентия

…Иннокентий в большой семье Давыдовых был первенцем. Жили они тогда в деревне Кузнецово, что разместилось крутобедром берегу речки Белой.

– Но что меня больше всего поражало в детстве, так это отлогий, прямой, как стена, берег метра четыре высотой, весь в норках – гнездах стрижей, – восхищенно говорит Иннокентий Егорович. – И ведь ни одна птица в чужой дом не залетит, не ошибется. Летят, как стрелы, у каждой в клюве либо комар, либо муха, либо какая другая букашка. Деткам своим корм несут.
И без всякого перехода о себе повел разговор.

– Родился я в тот год, как тятенька на гражданскую ушел.

Надо же, подумала я, до сих пор так нежно звучит слово «тятенька».

– А когда он домой вернулся, у нас уже жизнь по-новому строилась — организовывался колхоз «Первомай».

…Два года Иннокентий учился, а в двенадцать лет начал работать. Сначала почту возил, потом землю боронил, пахал, сеял — и все на конях.

– Веселое время было, – с удовольствием вспоминает Иннокентий Егорович. – Как только наступала весна, всю молодежь в возрасте 15–16 лет вывозили на заимку. Девчата кашеварили, стирали одежу, топили баню, следили за чистотой в заимочных домах. Парни сначала пахали и сеяли, потом сенокос подходил, а там и уборка зерновых начиналась. Опять же девчата снопы вязали, ребята косили – кто вручную, кто конной жаткой.

Родители Иннокентия заметили, когда он был еще совсем мальцом, удивительное качество: у него был идеальный музыкальный слух. На любом инструменте, будь то балалайка, мандолина, гармонь или баян, единожды услышав новую мелодию, исполнял ее безошибочно.

– Эх, сожалели родители, – его бы отправить учиться, развивать талант, да куда там: такую ораву не просто прокормить. Кеше-то и школу пришлось бросить и пойти работать, чтоб помочь прокормить, одеть-обуть братьев и сестер.
А работа парень в пример всем. Каждый год его отправляли на слет стахановцев в райцентр, где обязательно награждали грамотами и подарками.

В конце октября 39-го года Иннокентия призвали на военную службу. Отправили его на Дальний Восток. И не прошло еще двух лет, как 22 июня, прямо на плацу, где проходили учения, командир объявил: «Война!»

Война

…И вот уже мчится эшелон с новобранцами в сторону Москвы. Ехали без задержек, останавливались лишь для того, чтобы дозаправиться топливом и водой. И вдруг в вагон входит командир подразделения, в котором служил Давыдов, и в приказном порядке заставляет всех новобранцев писать письма родным, подругам, друзьям.

– В Красноярске будет получасовая остановка, отсюда письма отправят по адресам, – объяснил он.

– Едем на фронт, а не на прогулку, – продолжил командир, – поэтому неизвестно, когда еще сможете весточку дать родным.
Иннокентий прямо растерялся: о чем писать-то? И потому письма его получались как военные донесения. Сначала родителям:

«Здравствуйте, мама, тятенька, братишки, сестренки! И прощайте — еду на войну. Ваш Иннокентий». Второе письмо невесте: «Здравствуй, любимая! И прощай! Еду на фронт. Когда встретимся  – не знаю. Но ты жди меня, если даже не будет от меня писем. Все. Крепко обнимаю, твой Кеша».

До Москвы эшелон с новобранцами не дошел. Боевое крещение Давыдов принял под Тулой.

Рассказывая об этом, Иннокентий Егорович не на шутку разволновался.

– Понимаете, налетели фашистские самолеты, бомбы, как крупа, сплошным потоком посыпались, солдаты в страхе бегают, как сумасшедшие, их на бреющем полете летчики из пулеметов расстреливают. Я стоял возле пушки, которую тащила лошадь. Один снаряд угодил прямо в пушку. И последнее, что запомнил: взлетели вверх колеса от нее, и заржал в предсмертной агонии конь. На меня упало колесо сверху, и чувствовал я, будто пчелы кусают меня, а это осколки впиваются. А потом я словно уснул, и рев самолетов превратился в чириканье стрижей, и так мне хорошо стало, легко, что я опять дома и подсматриваю, как птицы в клювах своим птенцам корм несут.

…Очнулся Давыдов на теплой русской печке, за занавеской. Его мучила жажда, ион еле слышно прохрипел: «Пить». Но хозяйка услышала, отдернула занавес и, стоя с кружкой в руке, не знала, как напоить его. Пришлось давать воду из ложки. Израненный боец не мог говорить, но женщина увидела в его глазах вопрос и сказала: «Ты в Орле, в доме старосты. Но здесь оставаться нельзя, ночью перевезут тебя в больницу. Там хоть чем-нибудь помогут».

Ночью торе мужчин одели его в штатскую одежду и перевезли в больницу. Через три дня он услышал новость: старосту расстреляли эсэсовцы. «Значит, приедут и за мной», – кольнула мысль Давыдова. Не успел додумать, как избежать этого, уберечься, в палату вдруг заскочили четверо в немецкой форме, схватили полуживого человека и закинули в кузов машины, который уже был завален до самого верха не то живыми, не то мертвыми людьми.

Плен и побег

Лагерь Заксенхаузен. Здесь особо не распространялись, кто и откуда, не расспрашивали, не задавали вопросов. Без лишних слов «тяжелого» Давыдова уложили в самый дальний угол барака, забросали всяким хламом. Главное, сейчас его надо быстрее поставить на ноги, а то пристрелят, как нахлебника. Каждый узник во время обеда оставлял в миске хоть ложку баланды и крошку хлеба. Караульные полицаи, бывшие наши солдаты, перешедшие на службу к немцам, обычно обедали в другом помещении.
Товарищи по несчастью сливали остатки из мисок в одну и скармливали ее Давыдову. Однажды даже кусочек сахару запихали ему в рот. Главное, чтобы быстрее окреп парень, чтобы можно было его брать с собой на работы. И, на удивление товарищей по несчастью, Иннокентий довольно быстро начал набирать силы. Два раза сходил на работу (каждый раз приходилось копать какую-то яму), Давыдов почувствовал крепость в ногах и решил бежать из лагеря.

Этой же ночью, в самый разгар пьянки полицаев, Давыдов ушел из лагеря. Шел на восток, ориентируясь ночью по звездам, днем по солнцу. На четвертые сутки вышел на берег реки. Напился, умылся, отдохнул немного. Затем нашел две коряги, сплел из осоки подобие веревки, связал коряги вместе и спустил на воду. Одной рукой держался, другой — подгребал, как веслом. Река оказалась бурливой, быстротечной, и пока он добрался до противоположного берега, его далеко отнесло вниз по течению воды.
Только-только выбрался на берег, еще дыхание не восстановил, как услышал лай собак и немецкую речь. «Ну теперь уж точно наступил мой конец», – подумал Давыдов.

Через несколько минут на него налетели собаки, тонкую одежду сорвали сразу и стал рвать кожу на спине, ногах, голове. Руками он закрывал лицо, уткнувшись им в землю. Сколько времени продолжалась пытка? Иннокентию казалось, что длится это уже несколько дней. Он терял временами сознание, его обливали водой и вновь травили собаками. Привезли в этот же лагерь, забросили в барак, словно тушу мяса.

 

– Правду говорят, друзья познаются в беде,  – дрожащим голосом, передохнув, снова повел рассказ Иннокентий Егорович, – я ведь даже шевелиться не мог. Но рядом оказались два парня, имена узнал потом, как в сознание пришел.

… Это были Миша Шишкин и Леша Демин. Когда они подошли к Давыдову в бараке, даже не поняли сразу, что с ним. Он так же лежал лицом вниз, а на спине у него не было кожи — сплошная рванина. В бараке друзья растворяли в кружках марганцовку и поливали раствор на спину Давыдова. Наверное, с ведро вылили, пока всю грязь не сняли. Намазали спину мазью, прикрыли тканью. Так продолжалось несколько дней, пока не образовалась сплошная корка на подсыхающих ранах. Леша шутил, что Кеша теперь похож на черепаху, и никакая пуля панцирь не пробьет.

Давыдов тем временем вновь набирался сил и уже понемногу вставал на ноги.

– И что вы думаете? Я встал на ноги, – смеется Давыдов. – Но, как мне сказал друг Леша Демин: Давыдов! Ты как та кошка, которая скребет на свой хребет. Убить тебя мало, чтоб ты больше не мучился!

Дело в том, что меня взяли на работу, хоть я  еще и слабый был. А, как оказалось, узники копали себе братскую могилу 60 метров длиной, 4 метра шириной и 1,5 метра глубиной. И сегодня мы должны были ее закончить, где нас расстреляют и закопают. Сколько нас было, я не знаю. Но разогретые шнапсом псы (так Давыдова называл предателей-охранников) весло заорали: «А ну, ребята, давайте-ка по-стахановски поработайте, как вы умеете».

– У меня прямо дыхание перехватило: меня, стахановца, заставляют рыть себе могилу. Не выдержал я и сказал: «Ах ты, сволочь, фашистский лизоблюд». Я не договорил. Откуда у него взялся молот в руках? Он врезал мне им в лицо. Я и «отключился» сразу от сознания. Один раз он ударил меня или больше — ничего не знаю. Мне уже потом, в госпитале, Леша рассказал, что сбросили меня в сточную яму. Но в суматохе не заметили, как меня оттуда выволокли, немного лицо ополоснули — в бочке стояла вода для питья и присыпали землей. И тут вдруг налетели самолеты со звездами и начали бомбить объекты лагерной обслуги. Так мы остались живы. Леша пришел ко мне в госпиталь, а мне только операцию сделали — кости-то сломаны на лице были, и сразу заорал: «Ты что, промолчать не мог? Мало тебе было болячек?»

– Не мог, – говорю. – Вспомнил, какие это были праздники, когда на слетах передовиков-стахановцев нас поздравляли, вручали награды, подарки, концерты ставили… А тут я должен себе могилу рыть по-стахановски.

– Ну вот и получил награду,  – засмеялся мой друг. – Ничего, живы будем – не помрем и еще дадим этим гадам жару!
Два месяца «отдыхал» Давыдов в госпитале, пока не залечили ему все болячки. И снова пошел фронтовыми дорогами.
Однажды попал ему а руки трофейный аккордеон. Никогда раньше он не видел такого музыкального инструмента. Взял в руки, нажал на каждую клавишу пальцем – ему надо было узнать звучание ее, пробежал пальцами по басовым кнопкам. Еще поискал на клавишах что-то, и вдруг полилась тихая нежная мелодия песни «На позицию девушка провожала бойца».

За что умирал Давыдов?

До Победы наш земляк не дошел, он получил тяжелейшие осколочные ранения. Но Давыдов опять выжил, а «везучий» Леша погиб.
Ехал домой Давыдов и не верил, что для него война уже в прошлом, что закончились его душевные и физические муки. И только в Красноярске вдруг охватило его неуемное волнение: ведь он и вправду уже далеко от войны!

Умирал Давыдов и такие, как он, за то, чтобы его дети помогали строить новый город Лесосибирск, выросший из села Маклаково, чтобы учились здесь его внуки правнуки, чтобы звучали новые песни. Ведь всему свое время. Теперь молодым надо сохранить и приумножить то, что осталось от безумных реформ. Получится ли? Сумеют ли сегодняшние ребята это сделать? К сожалению, моему поколению этого уже не придется узнать.

Надежда Титенкова, Лесосибирск

В Лесосибирске живет целая династия Давыдовых, у которых предками были Ольга Афанасьевна и Иннокентий Егорович. Они вырастили шестерых сыновей, и все люди, с которыми мне приходилось говорить об этой семье, отзывались о ней очень хорошо. А однажды я ехала поездом из Лесосибирска  с жительницей из села Бельское Пировского района. Она рассказала удивительную, полную трагизма и невероятных событий историю про жизнь семьи Давыдовых. Рассказ попутчицы настолько меня поразил, что я решила непременно встреться с Ольгой и Иннокентием. Их повзрослевшие «мальчики» уже давно жили и работали в…

Обзор